2017 год, №1

Содержание выпуска
ТРЕТИЙ ВЕЛИКИЙ ВОПРОС В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ: «ЧЕМ ЛЮДИ ЖИВЫ» Л. Н. ТОЛСТОГО
Аношкина-Касаткина Вера Николаевна
Стр. 7 — 19
Известны два великих вопроса, поставленные в русской литературе XIX века, - «Кто виноват?» А. И. Герцена и «Что делать?» Н. Г. Чернышевского. В данной статье впервые обращено внимание на третий великий духовно-нравственный вопрос русской литературы - «чем люди живы?». Этот вопрос поставил и дал на него ответ Л. Н. Толстой в рассказе «Чем люди живы» (1881). Религиозный кризис, который гениальный писатель переживал во время написания рассказа, не помешал ему раскрыть обретение истины падшим ангелом Михаилом: «есть в людях любовь», человеку не дано знать, что с ним будет, «жив всякий человек не заботой о себе, а любовью». Личное благо открывается в благе всеобщем. В анализе морально-этической проблематики рассказа-притчи утверждается реальность сверхъестественного и сакрального в жизни человеческого рода, возможность его молитвенного спасения, описывается своеобразие реализма, психологизма, «диалектики» человеческой души, жанровых особенностей рассказа-притчи позднего Толстого.
ПРОБЛЕМА СЮЖЕТА И ЖАНРА В «ЧУРИЛЕ ПЛЕНКОВИЧЕ, БОГАТЫРСКОМ ПЕСНОТВОРЕНИИ» Н. А. РАДИЩЕВА
Захарова Ольга Владимировна
Стр. 20 — 37
В XVIII-XIX вв. были предприняты попытки освоения фольклорных героев и жанров в литературе. Одним из таких произведений явилась поэма Н. А. Радищева (1801), персонажем стал былинный герой Чурила Пленкович. Подражая фольклорной и литературной традиции (Гомеру, Вергилию, Ариосто, Вольтеру, Виланду, В. А. Левшину, И. П. Богдановичу), автор соединил в своем сочинении образы и мотивы таких жанров, как былина, волшебная и литературная сказки, героическая и комическая поэмы. Используя фабулу и сохраняя основные мотивы левшинской повести, поэт вводит в свое сочинение мифологические и сказочные образы (Змей Горыныч, Яга, Лель (Лельо), Лада), дополняет повествование новыми мотивами, дает мотивировки поступкам героев. Из сказочных типов Радищев создал литературных героев, наделил их характерами, представил их страдания, переживания и чувства. Чурила Радищева утратил почти все признаки богатыря, он - литературный герой: красивый и привлекательный, пылкий и чувствительный юноша, в него влюблены Прелепа и Яга. Его подвиги воспроизводят фабулу любовно-авантюрного романа, они вдохновлены богом любви Лельо, который одаривает богатыря волшебной силой. В результате этих трансформаций возник оригинальный сказочный сюжет и жанр произведения. Автор точен в жанровом определении: его Чурила - герой богатырской повести в стихах, созданной на основе фольклорной и литературной сказки.
ГОГОЛЕВСКИЙ ИМЕНОСЛОВ: О ФОРМЕ И СЕМАНТИКЕ ЛИЧНЫХ ИМЕН В ПОВЕСТЯХ «МИРГОРОДА»
Денисов Владимир Дмитриевич
Стр. 38 — 54
В статье дана характеристика антропонимов из четырех гоголевских повестей цикла «Миргород» (1835). Она обоснована толкованием распространенных славянских христианских имен в их украинском и русском вариантах (по словарям и списку «Имен, даемых при Крещении» в записной «Книге всякой всячины» юного Гоголя). Исследование позволяет сделать вывод о том, что система мужских и женских имен в каждой повести отражала взгляды автора на характеры и типы своих героев, на их общество и эпоху, а также на их связи с библейским, античным и средневековым временем, с окружающей природой. Называя персонаж тем или иным именем, автор учитывал фонетическую и семантическую структуру антропонима, его прямое и коннотативное значения (и противоречия между ними), его смысловые связи, распространенность, принадлежность определенному сословию и/или человеческому типу, историческому или мифологическому герою.
СЕМАНТИКА КОЛОРАТИВОВ В ПОВЕСТВОВАНИИ Л. ТОЛСТОГО («СМЕРТЬ ИВАНА ИЛЬИЧА», «КРЕЙЦЕРОВА СОНАТА», «ДЬЯВОЛ»)
Масолова Елена Александровна
Стр. 55 — 67
В повестях Л. Толстого 1880-х гг. колоративы обретают негативную семантику. Используемый в начале повести «Смерть Ивана Ильича» желтый цвет настраивает читателя на повествование о движении к смерти. В «Крейцеровой сонате» этот цвет усугубляет нравственные страдания Позднышева, воплощает обман и похоть. В «Дьяволе» указание на желтый цвет лица Лизы передает негативное отношение Иртенева к ней. Розово-зеленый кретон «фешенебельной» гостиной в «Смерти Ивана Ильича» теряет свою помпезность в доме покойного. Белый цвет одежды в повести, изначально ассоциировавшийся у героя с уверенностью в завтрашнем дне, вызывал у больного неприязнь и воспринимался как подтверждение душевной черствости людей. В «Крейцеровой сонате» белый цвет, присутствовавший в портрете Трухачевского, еще больше настраивал Позднышева против него. В «Дьяволе» сопровождавший Лизу белый цвет начал восприниматься Иртеневым с раздражением. Семантика красного в «Крейцеровой сонате» тревожна, зловеща, связана с развратом и ложью. В «Дьяволе» описание одежды красного цвета заменяет портретную характеристику Степаниды; для Иртенева красная панева и красный платок любовницы стали воплощением дьявольского соблазна. В «Смерти Ивана Ильича» черный цвет - атрибут душевного и физического нездоровья героя - начал соотноситься с образом «черного мешка», поглотившего человека. В «Крейцеровой сонате» инфернальная черно-красная гамма усиливает ощущение трагедии. В «Дьяволе» черный цвет выявляет возрастающую зависимость героя от наваждения. Колоративы с корнем «свет-» в «Крейцеровой сонате» связаны с прозрением Позднышева относительно своей семейной жизни, основанной на обмане. В «Смерти Ивана Ильича» свет избавляет умирающего от страха смерти и дарует ему радость слияния с миром. В рассмотренных повестях Толстого представлена цветопись, а не колоративный код. Не все колоративы выступают в характеризующей и проспективной (предуведомляющей) функциях.
МОТИВ ВОСКРЕШЕНИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ЛЕОНИДА АНДРЕЕВА
Михеичева Екатерина Александровна
Стр. 68 — 79
Данная статья посвящена проблеме воскрешения, получившей широкое распространение в философии и в литературе Серебряного века. Опираясь на Евангельский текст, русские философы Н. Федоров, В. Соловьев процесс воскрешения связывают с усовершенствованием природы и сплочением человечества. В ином ключе последствия возвращения из небытия в реальный мир видит Леонид Андреев. Попытки воскрешения (Василий Фивейский) и само воскрешение (Елеазар) представлены им как трагедия личности. Фивейскому, поверившему в собственное избранничество, не удается повторить подвиг Христа - воскресить Семена Мосягина, и это становится причиной сумасшествия и смерти героя. Воскресение Лазаря, видевшего смерть и ее преодолевшего, представлено Андреевым как трагедия и самого воскресшего, и всех тех, с кем он соприкоснулся после возвращения из небытия. Понимание конечности времени помогает человеку сохранять свежесть чувства и мысли, жить в рамках морально-нравственных категорий, наслаждаться каждым мгновением земной жизни.
О ПОЭТИКЕ ЗАГЛАВИЯ РАССКАЗА И. С. ШМЕЛЕВА «ЛИК СКРЫТЫЙ»
Вуколина Юлия Константиновна
Стр. 80 — 91
Статья посвящена поэтике заглавия рассказа И. С. Шмелева «Лик скрытый». Анализируются идейно-тематические аспекты заглавия, раскрывающие художественную структуру данного произведения. Рассказ получил название «Лик скрытый» во второй, финальной, машинописной редакции (в ранней редакции он озаглавлен «Отпуск»). Писатель делает акцент на внутреннем, коренном переломе в сознании главного героя, а не на внешних событиях. Эта интенция реализуется в идейной структуре художественных образов: автор излагает философию героев по принципу «тезис-антитезис-синтез». Однако присутствует и четвертая точка зрения, стоящая над остальными и находящаяся вне этой системы имманентных отношений и теоретических суждений персонажей, - православная. В тексте выявляются несколько семантических уровней образной системы рассказа, которые актуализируются в концептах «лик», «лицо», «личина». Лик скрытый - не что иное, как образ Божий, заключенный в каждом человеке, его истинная, изначальная суть. Таким образом, в заглавии рассказа раскрывается авторская целеустановка Шмелева.
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ЕВАНГЕЛЬСКОГО СЮЖЕТА В РАССКАЗЕ А. А. КОНДРАТЬЕВА «ПОСЛЕДНЕЕ ИСКУШЕНИЕ»
Воронина Татьяна Николаевна
Стр. 92 — 104
Автор статьи анализирует интерпретацию евангельского эпизода распятия Христа в рассказе А. А. Кондратьева «Последнее искушение». В работе утверждается, что писатель руководствуется вариантами изложения новозаветной истории от Луки и Иоанна и рассматривает исходные события как христианский миф, который можно пересоздать в искусстве. Кондратьев изменяет угол зрения на происходящее: оно показано глазами духа из армии дьявола. Эпизод крестных мук Иисуса представлен как решающая битва добра и зла, которые персонифицированы в Сына Человеческого и Избранника (Сатану). Исход сражения связан с присутствием третьей силы - загадочного преступника-араба, от позиции которого зависит результат схватки. Писатель по-своему трактует легенду о благоразумном и безумном разбойниках, превращает этих второстепенных персонажей в ключевых действующих лиц. В рассказе присутствуют аллюзии на апокрифические «Евангелие от Никодима», «Арабское Евангелие детства Спасителя», используется прямое цитирование новозаветных текстов. Кондратьев добавляет в новозаветную историю мотив космической битвы Света и тьмы, смещает точку зрения на благоразумного разбойника, образ которого создает главную интригу повествования: подчеркивается значимость этой фигуры в сражении добра и зла, его загадка (кто он такой и какие цели преследует) создает в финале рассказа эффект недосказанности - неразгаданной тайны библейской истории.
О НЕКОТОРЫХ ФОЛЬКЛОРНЫХ ОСОБЕННОСТЯХ ПОЭТИКИ РОМАНА А. А. КОНДРАТЬЕВА «НА БЕРЕГАХ ЯРЫНИ»
Агапитова Екатерина Константиновна
Стр. 105 — 118
Статья посвящена особенностям поэтики романа А. А. Кондратьева «На берегах Ярыни», в частности влиянию поэтики народной несказочной прозы (быличек) и фольклорной волшебной сказки на форму и содержание этого «демонологического» романа, как его охарактеризовал сам автор. От быличек в романе А. А. Кондратьева осталось этнографическое наполнение, а законы формирования фантастического мира заимствованы им из волшебной сказки. Особое внимание уделяется проблеме «границ» - главному закону волшебной сказки, четкому разделению на «свое» и «чужое». В данном романе роль границы играет Ярынь - контаминация реальных рек Горыни и Яруни и архетипического образа Реки. Также подробно рассматривается еще один закон сказочной поэтики - требование держать данное слово и не нарушать запрет. Именно несоблюдение запрета является двигателем сюжета романа и тем, что приводит персонажей к смерти, точнее к переходу в другое состояние души, поскольку персонажи романа могут существовать в трех формах: человек, нечисть, нежить. Так формируется вечность, постоянность и принципиальная повторяемость мира На-берегах-Ярыни.
БИБЛЕЙСКАЯ СИМВОЛИКА В ПОВЕСТИ В. Я. ШИШКОВА «СТРАННИКИ»
Габдуллина Валентина Ивановна, Изранова Евгения Васильевна
Стр. 119 — 133
В статье представлен опыт реинтерпретации повести В. Я. Шишкова как явления «духовного реализма», с точки зрения выявления роли и функций в ее художественной системе библейской символики и образности. Библейская символика пронизывает все повествование, проявляясь как на уровне семантики названия и образной системы, так и в трехчастном композиционном строе повести, передающем логику авторского замысла - движение героев от тьмы преисподней к свету. Жизнь беспризорников изображается автором как «кромешный мир», «антимир», в котором искаженными оказываются все онтологически значимые для человека понятия. Идея соборности подменяется воровским братством, жизнь беспризорников под перевернутой баржей оборачивается безобразной пародией на монастырскую жизнь. Место Богородицы в этом мире занимает девочка-блудница Машка по прозвищу Майский Цветок. В сюжете повести параллельно разворачиваются мотивы Апокалипсиса (гибели старого мира) и мотив блудного сына в жизненных историях героев повествования, переживающих процесс преображения. Интерпретация библейской символики, которой насыщена повесть Шишкова «Странники», вносит новые, не прочитанные до сих пор литературоведением смыслы, заключающиеся в содержании этого произведения.