2016 год, №4

Содержание выпуска
ФАНТАСТИЧЕСКОЕ: АКСИОМЫ, ПАРАДОКСЫ, ПРОБЛЕМЫ
Захаров Владимир Николаевич
Стр. 7 — 26
The concept of the fantastic is one of the most complicated topics of terminology. It can hardly be explained in a rational way. Almost all definitions are supposed to have exceptions. None of them covers the phenomenon. The discussion of the problem is compounded by the translation of the category of Aristotle’s poetics αδύνατο/ impossibile / невозможное , of the concepts fantasy , fantastic , adopted from Greek, into various languages and by the alteration of their meanings. Aristotle did not introduce the term the fantastic or the fantastika , but he conceived a theory of the fantastic. “The possible by necessity” that goes beyond “the possible in probability” is properly what we define as the fantastika. In Russian theory of literature “ the fantastic / the fantastika ” is not a genre or sort of literature or art, neither is it conventionality or a sort of it, but a category of aesthetics and poetics that is an indispensable requisite of Art and captures the essence of creativity. One of the controversial issues resides in the fact that reviewers have to distinguish fantastic imagination and non-fantastic one. There is left a certain remain in a literary work, that is not identified in relation to “the real” but remains the phantom of the author’s imagination. The rules of art are not identical to the rules of an empirical world. In the art everything is fiction, fancy, invention and at the same time everything is real, both the possible and the impossible. In art everything is possible, including the impossible - something that can not happen. The fantastika infringes the “rules of space and time, existence and intelligence”. It is impossible in the real world, goes beyond the empirical experience of man, but regardless of common sense it is real in the artistic world. It is here where an aesthetic effect of the fantastic resides in.
О ФАНТАСТИЧЕСКОМ В АНТИЧНОЙ СЛОВЕСНОСТИ
Мальчукова Татьяна Георгиевна
Стр. 27 — 52
Статья посвящена изучению понятия «фантастическое» - одного из важнейших понятий современного литературоведения. Исследование расширяет сведения, касающиеся истории этого понятия, обозначенного словом греческого происхождения («фантастическое» от греч. «τὸ φανταστικόν»). Приводятся также другие имена и определения в греческом и латинском языке для обозначения вымышленного, невероятного, сказочного, баснословного, сверхъестественного, чудесного. Впервые рассматривается история бытования понятия «фантастическое» в античной словесности, а также противоположного фантастике понятия «мимесис», обозначающего, по определению Аристотеля, «воспроизведение реальности в действии» (Arst. Poet. IV 1448 b 39-40). На примере сочинений греческих и римских авторов доказывается постоянное присутствие фантастического в античной художественной литературе, философии, историографии, науке, вопреки давно сложившейся, авторитетной традиции, относящей фантастическое к периферии античной культуры. В статье представлены пути постижения античной традиции сочетания фантастического с мимесисом, мифологического и рационального в литературе нового времени.
ФАНТАСТИЧЕСКОЕ - ЧУДЕСНОЕ - РЕАЛЬНОЕ В ПОЭТИКЕ И ПРОЗАИЧЕСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЯ: ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
Есаулов Иван Андреевич
Стр. 53 — 71
В статье рассматривается семантика фантастического, чудесного, реального как в самом поэтическом мире, так и в системе категорий современного российского литературоведения. Утверждается, что результат научного описания (собственно интерпретация как конкретных произведений, так и других научных предметов, вплоть до национальных литератур) весьма зависит от системы ценностей (аксиологии) литературоведа. Например, жития святых (особенно юродивых) переполнены как внешне комическими, так и вполне фантастическими подробностями. Однако «научно» интерпретировать их как проявление смехового мира (как, впрочем, и мира фантастического) возможно, только отрешившись от традиции святости, подходя с внешней позиции к предмету своего научного описания, т. е. лишая его специфической поэтической реальности. Если действенность (реальность) «чуда» признается литературоведом как позитивная значимость того образа мира, который он исследует, его описание - и понимание - своего предмета может быть одним, а если он наследует принципиально иной культурной традиции - то иным может быть и его научное описание.
СКАЗКА - ЛОЖЬ?
Неёлов Евгений Михайлович
Стр. 72 — 85
Статья посвящена вопросу об отношении в фантастической литературе собственно фантастики и различного рода идей (технических, научных, социологических), которые могут быть обнаружены в фантастическом тексте, о соотношении, если воспользоваться знаменитой пушкинской формулой, сказки, «лжи» и «намека». Традиционно считается, что фантастика, особенно научная, служит прежде всего выражению тех или иных, важных автору идей. Это мнение было общепринятым в критике 20-50-х годов XX века. Но и сегодня реликты такого восприятия фантастики сохраняются в новых формулировках. Полемике с такого рода суждениями в предлагаемой статье уделяется достаточно много места. Анализ показывает, что если считать главным «намеки», а фантастику рассматривать всего лишь как красивую обертку для этих «намеков», призванную завлечь читателя и заставить его усвоить «намеки», то в принципе мы получаем разрушение фантастического мира, а часто саморазрушение «намеков». Речь также идет об «удовольствии от вымысла», об эскапизме фантастики, об абсолютности фантастического вымысла в ткани художественного произведения и абсолютности самого представления о возможном и невозможном в этом тексте, в отличие от относительности и исторической изменчивости этих соотношений (возможного - невозможного) в эмпирической реальности. В статье ведется также полемика с теми критиками, которые с оспариваемых ее автором позиций оценивают знаменитый роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита».
В ТВОРЧЕСКОМ СОЗНАНИИ ПУШКИНА
Кошелев Вячеслав Анатольевич
Стр. 86 — 99
Знаменитый финал пушкинской «Сказки о золотом петушке» (вычеркнутый цензором) содержал нетрадиционное утверждение: «Сказка ложь, да в ней намек, Добрым молодцам урок». Какой, собственно, «намек», вытекающий из «сказочной» истории, разумел автор? И почему сама история была прямо обозначена как ложь? В пушкинском словоупотреблении сказку (нечто «записанное со сказанного») от «не-сказки» отличает установка на выдумку, которая обретает особенное эстетическое значение. Отысканный художником принцип сказки становился в основе тех художественных «вымыслов», над которыми можно «слезами облиться». Именно он заставлял художника воспринимать любое изображенное им событие в наиболее острой форме. В статье приводится ряд соответствующих примеров отношения Пушкина к воссоздаваемому событию именно как к «сказке».
Из истории изучения фантастики в русской критике и литературоведении 1820-1970-х годов
Захарова Ольга Владимировна
Стр. 100 — 117
Фантастика как явление искусства имеет давнюю историю. Несмотря на популярность фантастических произведений, определение фантастического как категории поэтики критика смогла дать сравнительно поздно. В России в 1820-е годы интерес к теории фантастического выразился в рефлексии по поводу фольклорной и литературной сказки, в спорах за и против фантастики русских гофманистов. В эстетике доминировали рационализм и позитивизм, которые под видом борьбы за реализм провоцировали многих критиков на отрицание фантастического. Создавая фантастические произведения, право на фантастику защищали сами писатели: А. С. Пушкин, В. Ф. Одоевский, Н. В. Гоголь, Ф. М. Достоевский, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. П. Чехов и многие другие. Исключительная роль в оправдании фантастики принадлежит Достоевскому, который создал оригинальную теорию фантастического, определял фантастическое как «форму искусства», «безбрежную фантазию», нарушение «законов природы», бытия и рассудка. Глубокие суждения о фантастическом в искусстве высказали И. Ф. Анненский и В. С. Соловьев. В свою очередь концепция В. С. Соловьева была развита Б. В. Томашевским, который связал технику фантастического повествования реалистическими мотивировками. Позже идеи Б. В. Томашевского были восприняты Ю. В. Манном и Ц. Тодоровым, идеи И. Ф. Анненского и В. Я. Проппа - в трудах Е. М. Неёлова. В 1970-1980-е годы оправданием фантастики закончилась эпоха ее отрицания в отечественной критике и литературоведении.
Мир будущего в современной научной фантастике: специфика художественной модели
Ковтун Елена Николаевна
Стр. 118 — 135
В статье исследуется специфика научно-фантастической прозы рубежа XX-XXI веков; определено место научной фантастики в ряду различных типов фантастической литературы на постсоветском пространстве. Констатируется утрата научной фантастикой доминирующей роли, которую она играла в СССР и Европе на протяжении большей части ХХ столетия. На примере романов российских и западных фантастов анализируется представление современной научной фантастики о социуме будущего и присущих ему проблемах: искусственного интеллекта, контакта с представителями иноземного разума, дальних этапов эволюции цивилизаций с их превращением в сверхцивилизации. Фиксируются различия художественных моделей будущего, характерных для западной и восточной фантастических традиций. Поднимается вопрос о синтезе в ряде художественных текстов принципов научной фантастики и фэнтези при обосновании фантастической посылки и научно-фантастической интерпретации классических образов фэнтези.
Ab ovo: о семантике сказочного образа
Лызлова Анастасия Сергеевна
Стр. 136 — 152
В статье рассматриваются главные функции, присущие такому распространенному сказочному атрибуту, как яйцо. Основное мифологическое значение яйца, связанное с космогонизмом, отголоски которого в русских сказках пытался обнаружить В. Н. Топоров, претерпевает в произведениях данного фольклорного жанра сильные изменения. Здесь этот атрибут может содержать важные элементы - жизненную силу Кощея, любовь / тоску Царь-девицы (сюжетные типы 302 Смерть Кощея в яйце и 400 Царь-девица ), служить врéменным хранилищем элементов иного мира (сюжетный тип 301А, В Три подземных царства ) и - чрезвычайно редко - способствовать появлению человека на свет (сюжетный тип 327В Мальчик с пальчик у ведьмы ). Выполняемые яйцом функции наполнены фантастическим содержанием. При этом в ряде случаев подобные действия могут быть связаны и с другими, эквивалентными яйцу, предметами (кольцом, клубком, шкатулкой или платком). В некоторых сказках, кроме того, происходит еще большая трансформация: яйцо становится реалией текстов, отличающихся юмористическим характером (сюжетные типы 1218 Высиживание куриных яиц , - 1218** Лентяй сидит на лебединых яйцах , 1677 Министр ( генерал ) заменяет шута, занятого высиживанием цыплят , 2022В Разбитое яичко ).
ЖАНР ВИДЕНИЙ В ДРЕВНЕРУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ (на материале Азбучного патерика)
Соболева Алла Борисовна
Стр. 153 — 169
В статье рассматривается такой популярнейший в Средневековье жанр, как видения. В древнерусской традиции они чаще всего включались в различные сборники дидактического характера - патерики, четьи-минеи, прологи. Видения, которые рассматриваются в статье, извлечены из Азбучного патерика, изданного в 1791 году. Существуют разные типы видений - видения загробного мира, когда визионер попадает в потустороннюю реальность, в других - представитель иного мира сам является визионеру (как правило во сне). В статье доказывается близость видений к жанру волшебной сказки, поскольку оба жанра развились из единого комплекса древних представлений о загробном мире, имеют схожие образы и мотивы: испытание героя, переправа, чудесный помощник и т. д. Не являясь в строгом смысле слова фантастикой, средневековые видения, тем не менее повлияли на фантастическую литературу Нового времени. Например, прием, названный Ю. Манном «завуалированной фантастикой», без сомнения восходит к этому жанру.
«ЖИВОЙ МЕРТВЕЦ» И «ДВОЙНИК», ИЛИ ЕЩЕ РАЗ О ФАНТАСТИКЕ ДОСТОЕВСКОГО (из наблюдений переводчика)
Гонсалес Алехандро Ариель
Стр. 170 — 183
Основываясь на переводческом опыте и переводческих наблюдениях, автор данной статьи предлагает вернуться к теме «Одоевский - Достоевский», далеко не самой изученной в русской и западной критике. В обзоре кратко рассматриваются немногочисленные статьи и заметки русских ученых о творческом диалоге В. Ф. Одоевского и Ф. М. Достоевского. Сосредоточиваясь на рассказе «Живой мертвец» и повести «Двойник», автор находит целый ряд языковых, тематических и композиционных перекличек, которые позволяют еще раз поднять вопрос о влиянии творчества Одоевского на произведения молодого Достоевского. Роль и цель фантастической поэтики в мировоззрении этих писателей, специфическая трактовка двойничества и использование разговорной речи повествователем и главными героями являются предметом анализа. Автор выдвигает гипотезу о том, что следы «Живого мертвеца» можно найти не только в «Бедных людях», но и в «Двойнике», где психология и поступки главных героев сопоставимы. Также уделяется внимание структуре обоих произведений. В конце автор задается вопросом об отношении правды (истины) и письменности, или о стремлении героев Достоевского познать себя через письмо
Трансформация сюжета о сотворении мира в поэме Николая Клюева «Медный Кит»
Маркова Елена Ивановна
Стр. 184 — 197
Статья посвящена анализу восприятия Н. Клюевым Октябрьской революции. Революционный процесс рассматривался им как акт смерти / рождения, воскрешения Святой Руси. Поэт не останавливается на конкретных событиях, за исключением описания поминок по матросам, погибшим в боях за новую жизнь. Поскольку для него значима не «физика», а метафизика происходящего, то ему важно донести до читателей образ невидимого (потаенного) мира, который изображен в тексте через фантастический сюжет и систему фантастических образов. Поскольку в переломные эпохи мир будто рождается заново, то в поэме актуализируется древний космогонический сюжет о сотворении мира из хаоса вод, получивший с течением времени христианскую окраску, поэтому в роли демиурга здесь выступает сам Христос и его «крылатая рать». На стороне сатаны действуют пособники зла в обличье акул и вшей. Медный кит является образом, соединяющим мир видимый и невидимый, мир разрушающийся и мир рождающийся. В описании его поэт опирается на 17-ю руну «Калевалы», где герой-демиург Вяйнямейнен, чтобы стать обладателем потаенного знания, проходит через мучительные испытания в чреве Випунена. Такого же рода испытание проходит во чреве кита ветхозаветный пророк Иона. Это событие было осмыслено первыми христианами как знамение Спасителя: как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи. Через эти испытания должна пройти и Россия, чтобы вновь стать Святой Русью.
ФАНТАСТИЧЕСКИЙ МИР АНДРЕЯ ПЛАТОНОВА
Заваркина Марина Владимировна
Стр. 198 — 210
В статье рассматривается ранний период творчества А. Платонова, отличительной чертой которого является обилие научно-фантастических произведений. Мир фантастический и мир реальный тесно переплетаются в текстах писателя: А. Платонов наделяет своих героев автобиографическими чертами, «дарит» им идеи собственных изобретений. В статье делается вывод, что фантастику А. Платонова можно отнести не к чисто научной (НФ), а к социальной. Одной из главных тем социальной фантастики писателя является тема взаимоотношения человека и природы. Эта тема позволяет увидеть в его произведениях черты других жанров: утопии и антиутопии. Другой чертой ранних произведений А. Платонова является синтез научной фантастики и мифологической условности. В статье анализируется сюжет «испытания», мотив пути, который становится главным сюжетообразующим фактором и символизирует поиск главным героем истины, а также рассматриваются два утопических образа: Америки как технократического рая и образ города-сада. Синтез фантастики, утопии и мифа создает специфический фантастический мир А. Платонова.
ФОЛЬКЛОРНО-СКАЗОЧНАЯ ТРАДИЦИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ И. А. ЕФРЕМОВА
Агапитова Екатерина Константиновна
Стр. 211 — 221
В статье рассмотрены некоторые особенности поэтики волшебной сказки, нашедшие отражение в научно-фантастической литературе вообще и в творчестве И. А. Ефремова в частности. Известно, что главным героем фантастического произведения является собственно мир, созданный автором. Поэтому особое внимание уделено законам построения альтернативного фантастического мира, которые впервые были выделены исследователями (в том числе и Е. М. Неёловым) применительно к волшебной сказке: разделение на «свое» и «чужое», разграничение «взгляда извне» и «взгляда изнутри», отсутствие выбора, требование держать данное слово. В процессе анализа не только самого известного из творений И. А. Ефремова - романа «Туманность Андромеды», - но и других произведений писателя, был сделан вывод, что все эти законы нашли полное и явное отражение в поэтике его романов (причем не только научно-фантастических, но и исторических, например, в «Таис Афинской»).
РАННЕЕ ТВОРЧЕСТВО БРАТЬЕВ СТРУГАЦКИХ: ПОИСК ИНДИВИДУАЛЬНОГО СТИЛЯ
Неронова Ирина Владиславовна
Стр. 222 — 235
Ранние произведения братьев Стругацких, как и вся советская фантастика 1950-1960-х годов, имеют явно утопический характер, связанный с коммунистическими взглядами авторов. Указанный утопизм определяется концепцией исторического оптимизма, существовавшей в рамках соцреалистической парадигмы. Как следствие, для ранних произведений Стругацких характерно противостояние человека и враждебной природы неисследованных планет. Основной является тема труда ученых и космонавтов. Указанные особенности рассматриваемых произведений позволяют соотнести их с жанром производственного романа. В то же время Стругацкие следуют традиции «твердой научной фантастики», подразумевающей построение фантастического произведения на основе научной гипотезы, которая и должна развиваться вместе с действием. Следствием становятся многочисленные научные обоснования описываемых технических достижений. В поисках своего индивидуального стиля Стругацкие меняют привычный для советской фантастики язык, вводят героя-новичка, что позволяет придать достоверность научным описаниям и пояснениям, немалое внимание уделяют социальным и этическим проблемам, которые станут их визитной карточкой в последующие годы. Уже в этот, ученический, период творчества знаменитые советские фантасты формулируют свое писательское кредо, которому и будут следовать далее: «чудо - тайна - достоверность».
ИГРОВОЙ ПРИНЦИП СКАЗОЧНОЙ ПОЭТИКИ ЛЮДМИЛЫ ПЕТРУШЕВСКОЙ
Мехралиева Гюльнара Ашрафовна
Стр. 236 — 246
Объектом внимания автора статьи является художественный принцип игры в сказочном творчестве Л. С. Петрушевской. Игра знаменует присутствие в сказках писательницы постмодернистских тенденций. Игровой принцип в этих произведениях Петрушевской охватывает все уровни текста. Он реализуется на языковом уровне: в использовании языковой игры (ярче всего проявляется в цикле «Лингвистические сказочки», которые написаны авторскими неологизмами), а также в трансформации традиционных сказочных формул, в «оживлении» буквального смысла фразеологизмов. На уровне мотивов и сюжета игра возникает в сказках как театрально-сценическое действо (сказки «Белые чайники», «Верба-хлест»), игра детей или взрослых, играющих в детские игры (цикл «Приключения Барби», кукольный роман «Маленькая волшебница», «Сказка о венике и палке»). Сказки Людмилы Петрушевской, погружающие читателя в игровой мир - от игры словом до игры как принципа жизни, представляют собой пример адаптации литературной сказки в новом времени.
ФОЛЬКЛОРНАЯ ФАНТАСТИКА В «КИЖСКИХ РАССКАЗАХ» ВИКТОРА ПУЛЬКИНА
Шилова Наталья Леонидовна
Стр. 247 — 261
В статье рассматриваются фольклорно-фантастические элементы в книге петрозаводского прозаика, историка, краеведа Виктора Пулькина (1941-2008) «Кижские рассказы» (1973). В немногочисленных публикациях о книге не ставился вопрос о значении и специфике ее фантастических, восходящих к фольклору образов и мотивов. Настоящая статья освещает систему таких образов в «Кижских рассказах» в контексте проблематики и поэтики книги. Сложный жанровый синтез, присущий произведению, нередко формирует художественные ситуации на границе достоверного и необыкновенного. В статье проанализированы включенные в повествование наряду с реалиями местности легенды, фантастические персонажи, образы и мотивы, восходящие к сюжетам местного и мирового фольклора, в том числе к сказкам, особенности вводимой автором мотивировки фантастического, а также рассмотрена роль этих образов в создании мифологизированного образа острова Кижи. Фантастический характер мифологических и фольклорных образов подчеркнут концептуальной для «Кижских рассказов» соотнесенностью старины и современности, когда мифологическое начало приобретает характер конститутивного свойства островной жизни. Событийный ряд сказки и легенды по замыслу автора проецируется из прошлого в настоящее острова Кижи, придавая ему черты идиллического локуса.
ДЕТСКАЯ УТОПИЯ (повесть-сказка Э. Успенского «Дядя Федор, пес и кот»)
Струкова Анна Евгеньевна
Стр. 262 — 269
Татья посвящена анализу специфики «детской» утопии на примере повести-сказки Э. Успенского «Дядя Федор, пес и кот», содержание которой и составляет собой детская мечта о хорошей жизни, реализации сокровенных детских желаний. Анализ ведется в сравнении с особенностями классической «взрослой» утопии. Отмечается фольклорно-сказочный характер детской утопии Э. Успенского, «сверхпроводимость» ее пространства; роль игры в ней; отсутствие, например, постоянной черты классической утопии - безгеройности. Делается, среди прочих, вывод о том, что социальная структура общества, главная во взрослой утопии, заменяется в анализируемой повести знакомым ребенку течением повседневного быта, который организует бытие. Особое внимание в статье уделяется полному символического смысла эпизоду с солнцем, которое героям подарили ученые Института физики Солнца. В сказочной повести Э. Успенского «Дядя Федор, пес и кот» взрослый и детский смыслы существуют не по отдельности, не сами по себе, а взаимодействуют, проникают друг в друга.
ТРУДЫ И ОТКРЫТИЯ ПРОФЕССОРА Е. М. НЕЁЛОВА
Захаров Владимир Николаевич
Стр. 270 — 272
В статье дан краткий очерк жизни и трудов исследователя русского фольклора и литературы Е. М. Неёлова, который разработал оригинальную концепцию научной фантастики, методику анализа фольклорных и литературных жанров.
БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ ТРУДОВ Е. М. НЕЁЛОВА
Струкова Анна Евгеньевна, Немцева Татьяна Петровна
Стр. 273 — 286